Jackie’s Place

Боре и его недремлющей камере, во время недавней поездки, удалось запечатлеть кое-что из того, что, в наших глазах, делает Израиль Израилем – места, цвета, запахи, виды, все то, что заставляет неуютно ежиться и одновременно тосковать. Немыслимые контрасты, сосуществование невозможного, культурное разноцветье, монохромность пустыни, все это дорого, но болезненно и, не менее чем раньше, очень-очень близко.

Дальше много фото. Слайд-шоу тут.

(Я (1) не отвечаю на вопрос почему мы уехали; (2) не вступаю в политические дискуссии на тему Израиля. Уточняю на всякий случай.)

Знаете как старушки на скамейках любят спрашивать детей – ты чей, мамин или папин? Так вот вчера мы точно узнали чей Адам. Ответ: стопроцентно папин (фью, наконец-то с меня снято подозрение в заговоре с моим молодым и симпатичным геникологом! Он был рыжий и кудрявый, а это, знаете ли, в глазах лысого мужа серьезное преступление!)

А выяснили мы это так…

Адам упал и разбил себе обе коленки, разбил не сильно, так, соскоблил слегка кожу – неприятно, но несмертельно. Но так решила я, а вот Адам, если бы умел писать, сел бы составлять завещание. Вечером, со стонами добравшись домой, он раздавал последние указания, выл, умолял не делать ему больно при переодевании в пижаму, отказывался вставать с дивана, и если жестокие мы заставляли его ходить, передвигался на согнутых в коленках ножках, и всячески изображал страдание на лице. Адама обуяла всепоглащающая жалость к себе, и острое чувство несправедливости окружающего мира.

После проигранной Адамом битвы за то, чтобы мы сначала могли посмотреть на “раны,” а потом их обработать, Адам подробно выяснил чем ему побрызгали ноги, как это работает и зачем это нужно. Как истинный ипохондрик, он хотел знать всю правду о том, чем чревата такая “травма,” и воспрял духом только после того как мы подтвердили, что все очень серьезно.

Когда утром Адам заявил, что ни при каких обстоятельствах не может идти в школу, продолжая при этом стонать, я уже начала задумываться – может, он действительно что-то повредил изнутри, сложно поверить в такой уровень иезуитства у четырехлетки (пусть даже с половинкой)! Но, хорошенько отлежавшись у меня в ногах (кабинетик у меня малюсенький, если кто не знает), нажевавшись кукурузы, наслушавшись аудио-книжек, наигравшись в конструктор, когда уже точно закончились и школа и садик, Адам предложил мне прогуляться до площадки, и вприпрыжку потащил меня туда, как только услышал отдаленные голоса детей.

Разбитая коленка и, как результат, мысли о вечном могут означать только две вещи – Адам стопроцентный мужчина и стопроцентный папин сын! С другой стороны, недюженные способности к вызываню жалости и сочувствия у окружающих могут служить намеком на возможную будущую карьеру – “Один дома” отдыхает, мы вот немного подрастем и сразу сыграем Оливера Твиста, непременно в комманде с Беном Кингсли. Полански – держись, мы идем!

От первого брака была у Бори кошка. Звали ее Жужа, и была она сиамской породы. Добрейшей души существо, надо сказать; Боря ее до сих пор со слезами на глазах вспоминает. Отношения у Бори с Жужей были близкие и доверительные. “Меня Жуженька, за все годы, ни разу не укусила!” – вздыхает иногда Боря.

Уже оказавшись в моих жарких обятьях, и отказавшись от всех материальных благ, оставшихся в старой квартире и прошлой жизни, Боря никак не мог себе простить предательство Жужи, и зная, что в обществе двух недружелюбных собак и умирающего от кошачьего СПИДа кота, чувствовала себя Жужа, прямо скажем, не очень, мы решили ее забрать к себе.

Тут становится совсем грустно, потому что Цапа с первого же взгляда Жужу не взлюбила (как впрочем десяток других животных, которых мы пытались принести в дом) и твердо решила ее сжить со свету. Я не буду рассказывать как Цапа, по всем правилам герильи, денно и нощно охраняла подход Жужи к миске с едой, как загнала ее на пылающий жаром южный балкон, как шипела, брызгая слюной и ненавистью, скажу только, что пришлось нам Жуженьку отдать обратно Бориной бывшей жене, а она (жена) уже через какое-то время передала ее в другую приемную семью. По сей день Боре не было покоя, воспоминания о Жуже были слишком болезненны, тем более, что он так и не узнал как прижилась Жужа в новой семье.

Была бы эта история без конца, если бы не появился у нас некоторое время назад сложной судьбы сиамский кроль.

Кроль привык к нам быстро и легко, но больше всего он проникся к Боре, без явной на то причины. Сначала мы думали, что это чистой воды шовинизм, потому что меня кроль неуважительно пытается покусывать за ноги, когда я стою у него на пути, авторитет Адама в его глазах вообще стремится к нулю, зато Борю, предположительно, как самого большого и сильного, кроль уважает, а по сему любит нежно и проникновенно – ложится по-удобней на пол, поджимает уши и закатывает глаза, когда Боря его гладит (вообще, это реакция всех, кого решает погладить Боря, но это к делу не относится).

Цапа все это время вела себя странно, а на кроля посматривала с болезненным немым вопросом в глазах, и хоть говорить она еще пока не умеет (мы уверенны, что скоро!), ясно ощущалось, что мучит ее дежавю, когда лицо явно знакомое, а откуда не понятно. И вот, какое-то время назад нас осенило – и Жужа и кроль оба-то сиамские, причем одного окраса и похожи друг на друга как сиамские близнецы (с разницей в под-видах, конечно).

И вот после этого все кусочки мозаики встали на свои места!

Ведь это очевидно! Жужа реинкарнировалась в кроля и пришла к Боре, чтобы дополучить украденную у нее ласку и любовь, чтобы простить и показать, что зла она на него не держит. Цапа эту Жужину аферу, своей кошачей интуицией, вычислила быстрей чем мы, а выдала себя Жужа своей нежнейшей сиамской шкуркой, от которой не смогла отказаться даже ради маскировки, даже несмотря на риск быть раскрытой.

Теперь стала понятна и реакция Цапы на появление столько безобидного существа, как кролик. Ведь видела она в нем не кролика, а другую кошку, причем кошку, с которой поступила нехорошо. Представтье весь ее ужас, когда она увидела Жужу в новой реинкарнации, пришедшую, возможно, отомстить и отнять Цапино законное место.

Одно Цапе так и осталось не понятно – как Жуже удалось отрастить такие длинные уши, и так компактно скукожить хвост?

Ритмы нашего маленького королевства потихоньку налаживаются. Еще несколько дней назад я тосковала по несуществующему племени, а на эти выходные, лежа в кровати, уже прислушивалась к самому мне родному дуэту, боясь встать, спугнуть, отвлечь, не желая вмешиваться и тревожить гармонию, и просто наслаждаясь уютом моей кровати, радуясь диалогу папы и сына в соседней комнате. Правда, только я побожилась, что мы никогда больше не будем расставаться, как случилось невероятное и самое последнее, с чем я ожидала и была готова иметь дело – у меня нарисовалась коммандировка в Калифорнию.

В другой жизни, другом времени, другой реинкарнации за такое приключение я перегрызла бы пару глоток и сломала бы десяток позвонков, в этой же реальности я малодушно расстроилась и загрустила. Правда оказывается, по-буддизму, в жизни есть очень мало вещей из-за которых есть смысл расстраиваться, тем более если речь идет о всего лишь трех днях вне дома, так что еще раз все взвесив, я начала прикидывать где бы подстричься.

Еще из происходящего…

В пятницу мы побывали на школьном концерте класса Адама и его параллелей. Было очень трогательно! Адам ждал концерта и усиленно к нему готовился, развлекая нас своим музыкальным репертуаром в машине, а на самом событии разволновался и засмущался, и уносила я его, уже после всего, шмыгающего носом и со слезами на глазах. Но все равно концерт удался – голосишки были сладенькие, песенки веселые, а детки смешные в своих самодельных коронах и нарядных костюмчиках (кроме Адама, конечно).

После концерта, мы пошли по всяким разным делам, перекусили в городе, а закончить день хотели визитом в музей с целью поглазеть на динозавров. Динозавры нас в этот раз что-то надолго не заняли, поэтому, на свой страх и риск, мы пошли осматривать исторические залы. Каково же было наше удивление, когда Адам с удовольствием терпеливо осмотрел Египетскую коллекцию, потом не воспротивился знакомству с древней Грецией, а на закуску еще полюбовался на рыцарские доспехи. На Полинезийской культуре, правда, его терпение кончилось, но мы и не спорили, к тому времени мы сами уже тоже устали (хотя, по-правде сказать, я бы с этого зала начала и там же закончила).

Еще до концерта, в Четверг, мы побывали на информативной встрече в Вальдорфской школе, в которую все еще надеемся попасть со следующего года. Впечатление встреча оставила самое благоприятное, развеяв тем самым наши последние сомнения (правда финансовая сторона продолжает пугать нещадно). А с тех пор было пройдено еще и интервью! Осталась только игровая сессия с Адамом, но это уже только формальность, так что, ежели судьба, можно уже подписывать контракт.

Но это еще не все…

В воскресенье мы отправились рыбачить на Rice Lake. После длинной-длинной прогулки по тропинке, ведущей сначала через поле, а потом через лес, уже на заходе солнца, мы обосновались на небольшой лодочной пристани. Боря выловил симпатичного жирненького сомика, которого мы отпустили, а Адам, тем временем, занимался природоведением, наблюдая за червями. Как любой ответственный исследователь, о своих подопытных он очень заботится, поэтому, когда Боря обяснил ему, что черви не любят жару, Адам, закончив испытания (ничего кровожадного, спешу заверить), накрыл их, по собственной инициативе, кепкой, чтобы создать им необходимый тенек.

Если кого интересует творческая сторона нашей жизни в эти дни, то стыжусь признаться, что на этом поприще пока ничего интересного не происходит. Кроме одиннадцатой снежинки (из нужных тридцати) на крючке, в процессе работы над снежным пледом, который надеюсь закончить как раз к зиме, у меня накопилось много переделок, починок, штопок, доделок, и вот этим-то я и занимаюсь в последнее время, и пока не закончу, зареклась начинать что-либо новое. Правда также в том, что нам пока ничего не нужно, а чисто эстетики ради в последнее время творить мне хочется меньше, по многим причинам, одна из которых в том, что мои акценты и интересы в очередной раз сместились, но об этом потом, а пока заходите посмотреть на наши последние фотографии тут.

Мешочки со знаниями отправляются в Либерию. Их снова больше, чем планировалось, и приехали они снова со всех концов света! (Мой – розовенький с самого края слева!)

Выходные без папы у нас получились неспешные, но продуктивные. В Субботу, покончив с сеансом свидания с родиной, я, как водится, дома находиться больше не могла, поэтому мы отправились в библиотеку, где и просидели благополучно почти полдня. Домой вернулись навьюченные книгами, овощами, для моего строго веганского супа (нет, я пока нет, но мяса стала есть значительно меньше), и еще всякими давно невиданными дома продуктами, вроде сосисок для Адама (ну, не учиться же мне за два дня до возвращения Бори делать мясной рулет, который нам обычно успешно эти сосиски заменяет?!!).

В Воскресенье Робин с мальчиками пригласили нас погулять в парк, стоящий как раз посередине между нашими домами, так, чтобы мне не пришлось брать машину (да, да, ненависть моя к вождению с годами не ушла, а наоборот, почему-то усилилась, так что, имея в гараже машину и ключи от нее в прихожей на крючке, я так и проходила последнюю неделю везде пешком).

Фото у меня нет, а посты без фото я не люблю, поэтому покажу вам сегодня фото с уже очень давней прогулки одним жарким-жарким (прямо не по-Канадски) днем в начале весны. Даже и не знаю, как эти фото затерялись в архивах, и не были мной опубликованны; мне эта серия очень нравится!

Кстати, на этой прогулке я активно начала внедрять традицию зарисовок на природе. У Адама-то, как всегда, планы были свои, но что работает лучше, чем собственный пример? Поэтому я достала бумагу, мелки, фломастеры и сидела себе малевала под солнышком, пока Адам жевал изюм и разрисовывал себе пятки.

На этой же серии видно все разнообразие применения все той же деньрожденской скатерти. В этот раз я ее использовала как подстилку для пикника – она настолько длинная, что можно расположиться вполне прилично всем нам. Пожалела только, что не приделала завязочки по-краям, чтобы легче было сворачивать в трубочку.

Без капризов и вредности тоже не обошлось, но нас спасли петух с индюком, которые почему-то жили вместе. Уж не знаю, по их ли собственному то было желанию, или по какой-то жестокой зоологической шутке, но вид у них был недоуменный и расстроенный. И даже Адам, не шибко подкованный в таких вопросах, не мог никак понять как такое могло произойти. Но не суть… Суть в том, что когда Адам только собирался начать вредничать, его внимание привлек этот странный петухо-индюшачий союз, и гроза временно миновала.

Еще Адам, для успокоения, пообнимал немного деревья, и вы знаете – помогло!

А вот это снимок мне просто нравится! Хоть и все, технически говоря, тут не так, что-то все равно в нем есть. Еще фото.

Сегодня, в процессе производства утреннего кофе, я себя обнаружила с шестью разбитыми яйцами (не спрашивайте, уж так случилось). Оказавшись перед выбором – выбросить или постараться спасти, я, конечно же, из идеологических (бережливость) и практических (до Бориного возвращения еще четыре дня) побуждений выбрала второе, но так как варить эти яйца уже было нельзя, а есть яичницу из шести яиц я считаю для себя невозможным, было решено сварить их французским методом (без скорлупы, в тихо-бурлящей воде).

Решение усложнялось тем, что я никогда этого не делала, а читать книгу у меня не было времени, так как на меня тоскливо-призывно смотрел недоделанный кофе, который, как известно, мне нужен-нужен-нужен по утрам.

Итог… Ошпаренный палец и четыре вполне приличных яйца в мешочке, два из которых дожидаются завтрашнего утра в холодильнике.

Если мой муж уедет как-нибудь на месяц, возможно, я даже научусь делать филе-миньон и стейк-тартар под каперсами и луком-шалот.

Торонто опять чем-то прогневил небеса – у нас холодно и мокро, сверху все время что-то сыплет, капает, падает, льет, в зависимости от времени суток и от настроения того, кто сидит сверху и всю эту влагу распределяет. Муж мой, тем временем, укатил туда, где пальмы и много солнца. Случаются такие отъезды в нашем семействе крайне редко, поэтому не преувеличу, если скажу, что воспринимаются они нами на уровне стихийного бедствия, где-то посередине между цунами и извержением вулкана.

В Воскресенье, пребывая в зомбическом состоянии, скорбные мы доедали торт, оставшийся со Дня Мамы, и, наперекор правилам, смотрели мультики до опупения (да, я тоже), потому что больше ни на что не было ни сил и ни желания. В Понедельник нам удалось впихнуть в себя суп, а вчера, постепенно входя в новый ритм, я сподобилась сотворить наш традиционный семейный ужин, состоящий из спаржи с чесноком и оливковым маслом, греческой феты, домашнего хлеба, и тарелочки масла с бальзамическим уксусом, куда сей хлеб предполагалось макать.

Среди всей этой серости, чтобы хоть чуть-чуть порадовать глаз, я достала купленные на распродажах старые, собранные из кусочков полотна (до которых, судя по их состоянию, у старух, бывших их обладательниц, так и не дошли руки), и занялась прикидкой, как их можно соединить между собой в диванное одеялко, которым можно прикрыть колени или плечи как раз вот в такую погоду.

Ах, очарованье старины… Ткани из 70-х, 50-х и даже 40-х…

Я часто спрашиваю себя – откуда исходит это влечение к старому ситцу и пыльным пуговицам, когда случилось примирение с запахом нафталина, куда ушла брезгливость при мыслях о чужих пятнистых морщинистых пальцах, трогающих эти швы и квадратики?

Не жалкая ли это попытка найти свои корни, найти свое прошлое, стать обладательницей “бабушкиного сундука,” который, вместе со всеми своими немыслимыми загадочными “сокровищами,” и сказками, и семейными преданиями, так легко и бездумно был оставлен позади уже очень много лет назад? Не идет ли это от преобладания новых безличных вещей вокруг меня, без запахов и потертостей, на протяжении больше половины моей жизни? Почему в последнее время мне так не хватает старого, пусть даже чужого? Того, к чему прикасались руки, а не машины; того, что кто-то любил и берег; того, на чем хотелось бы задержать глаз; того, что было бы покрыто отпечатками пальцев, а не стандартным икеевским лаком, всегда одним и тем же, не важно в какой точке света ты проснулся.

Не симуляция ли это духовной принадлежности через физическое обладание?

Я много лет презирала семейность, сидение на одном месте считала ограниченностью, а теперь – понимая, что на самом деле семья, близость и земля, это единственное настоящее, что у нас есть – через вещи, пытаюсь воссоздать себе ощущение приземленности и твердости почвы, в которую, если очень-очень долго на ней постоять, всеми силами упираясь пятками, из меня так и полезут корни. Так ли это на самом деле? Где мой дом – там, где семья, которую создала я, или там, где семья, которая создала меня?

Я не жалею о своей цыганской сущности, и стараюсь не вздыхать об утерянном, потому что многое хорошее, на обоих – духовном и физическом уровнях, было приобретено взамен. Но, теперь мне бы хотелось попробовать себя в другой
роли – самой стать домом с оранжевыми стенами и синими дверьми, стать началом клана, стать ботинком, из которого прорастет дерево, на котором смогут кататься на шине мои правнуки. Хотелось бы остановить метушню и порочный круг межатлантических перелетов, хотелось бы шумных Хануки и Рождества, и завтраков вместе, просто так.

Только бы не найти себя – звучит набатом в голове, – сидящей на моем собственном сундуке, окруженной старыми вещами, без единой родственной души вокруг; а потом, уже эфимерной сущностью, наблюдать как в моем сундуке роются молодые, не родные мне руки. Пять центов салфетка, пять центов наволочка, двадцать пять – неоконченное одеяло.

Набат этот приводит меня к мысли, что во многом из того, что я сегодня в своей жизни делаю, мной движет страх. Страх не научить, не показать, не доказать, не подчеркнуть в достаточной мере, как важно быть вместе. И правда, как вообще этому можно научить, ведь жизнь полна обстоятельств? Честно ли это, привязать к себе, только потому, что я что-то поняла к концу первой (я надеюсь) трети жизни? Да и как предоставить убедительные доказательства этой теореме, если мой собственный клан разметало на все четыре стороны? Какой урок мы преподаем Адаму, передвигаясь по миру и жизни нашим маленьким трио?

Мне, пока что, приходится удовлетворять свою потребность в старом через стопки винтажного ситца и вышитые салфетки, и печь, печь, печь печь хлеб, потому что в отчаянном круговороте вопросов без ответа, хочется верить, что в нем-то как раз и лежит секрет вечности и постоянства. Запах дома… Может – если он укореннится где-то на подсознательном уровне – как пса, по нюху, он приведет нашего сына домой, куда бы судьба не занесла его на его пути?

Проходим мимо газона, который щедро, во все стороны, поливает водой автоматическая поливалка.

Адам: И почему она все время работает?

Непонятливая я пускаюсь в объяснения зачем и почему надо поливать траву.

Адам (недоумевая): Но ведь так вся вода может кончиться!

Иногда думаю, что в ООН и всякие локальные правительства, по всему миру, не помешало бы посадить пару сотен детей, вместо дядь, с мозгами заплывшими жиром. Более здравомыслящих существ, чем дети, встретить трудно!

———–

У Бори сломался компьютер, он его до гаечки разобрал, накупил новых частей, собрал новый (ну, относительно). Кое-что из старых частей досталось Адаму на растерзание. Он уже третий день ходит с электрической отверткой и учится собирать и разбирать процессор – то есть, разбирает он его уже весьма ловко, а вот собрать просит помочь Борю. Наверно думает, что родители ему эдакий дорогой и особо заумный конструктор купили.

———–

Подсели на книжки из серии DK Eyewitness, их можно за пол- и треть-цены купить на eBay. Каждый вечер рассматриваем и читаем про – роботов, акул, пиратов, фермерское дело и фотографию. Адам ничего не понимает, но настойчиво просит читать снова и снова, говорит, что хочет быть ученым, который изучает динозавров (палеонтологом, то бишь получается.)

Когда я вязала свою кофейную кофточку, Адам тоже изъявил желание получить обновку. Если вы помните мою незадачу с первой Адамовой кофточкой, вы поймете, почему я не восприняла поначалу эту просьбу всерьез. Но, Адам настойчиво спрашивал снова и снова, и мне ничего не оставалось, кроме как внять, тем более, что кофта ему все равно была нужна (на улице весна, в куртке жарко, а из старой кофточки Адам почти вырос).

Чтобы не повторять прежних ошибок, по-началу, я села с Адамом к компьютеру, и мы вместе выбрали подходящие нитки и их цвет. Шерсть Адам не выносит, поэтому выбор пал на хлопок, нежно-голубого цвета (и кто ему сказал, что в голубом он просто неотразим?).

С моделью было сложнее. Хотелось найти что-то попроще, на случай если Адам меня, так сказать, снова продинамит, чтобы не было невыносимо больно за потраченные усилия и время. (По той же причине, кстати, в итоге, предварительно порывшись в закромах и найдя нитки (о чудо!) точно нужной толщины и нужного цвета, покупать выбранные нитки я не стала. Обманула ребенка! Ну жаба задавила, уж что поделать, он у нас такой не предсказуемый!) Второе требование к модели было, чтобы вязалась она целиком, без швов (я уже писала как не люблю модели со швами!). От Адама тоже поступило условие – он хотел капюшон и, вместо пуговиц, молнию. Перерыла книжки, поискала в интернете, ничто не радовало глаз и не тянуло к немедленным действиям.

И, вот тут-то начинается самое интересное!

Как раз во-время всех этих метаний и сомнений, я боролась с “птицами” Циммерман. То есть птиц-то я уже осознала, признала, и приняла, но вот все эти кратные, четные-нечетные, помноженные и поделенные опасно напоминали урок математики, и, против моей воли, вызывали болезненное отторжение на ментальном и даже физическом уровне. Подсознательно или нет, но в какой-то момент я оставила одну из книг лежать на столе, открытую на легендарном, почти культовом Томтене. Вот в него-то Адам пальчиком и ткнул - оно!

Надо ли говорить, что сердце мое ушло в пятки?!! Единственное объяснение о размере и виде ниток, и количестве набранных петель в книге выглядело так – “для женщины возьмите 5-6 мотков средней толщины ниток, а для младенца – 2-3 мотка.” У меня не имелось ни женщины, ни младенца, а только упитанный дошкольник, что прикажете делать? Но, дитя настаивало, а значит надо было искать выход.

Поэтому, я взяла себя в руки, а в руки ручку и бумажку и, вы только представьте, впервые в жизни применила на практике злочастную школьную математику! А если быть точной (внимание, приверженцы хоумскулинга!), для своих вычислений использовала я не то, чему училась непосредственно в школе, а формулу, которую мне показала моя мама, много-много лет назад; графическую формулу того, как вычислять пропорцию!

100% – 50

80% – Х

(Правая верхняя цифра умножается на левую нижнюю,
а потом делится на верхнюю левую. Применимо к чему угодно,
проценты это только один из миллиона варантов.)

Кстати, сейчас вспоминаю и понимаю, что формулу эту применяла, на разные лады, не один раз в самых разнообразных ситуациях своей жизни, так что получается, что единственно-полезному (мне, в рамках моей жизни деятельности) из программы по школьной математике, научила меня не школа, а мама! Не спрашивайте меня, как я пережила и сдала тучу финансового и расчетного бреда в университете, мне кажется я что-то пила или нюхала, иначе не понимаю, как это случилось. Но, формула эта сделала меня, в целом страдающую математическим кретинизмом, как оказалось, достаточно жизнеспособной особой.

И вот она, эта формула, меня спасла снова!

В общем, оказалась эта история классическим случаем, когда “не так страшен черт, как его млаюют.” Все эти пересчеты штука неприятная, но вполне реальная, и ничего по-настоящему страшного в них нет.

Зато гордости полные штаны – я победила себя, победила Циммерман, победила математику! А сын мой теперь щеголяет в традиционном одеянии очень симпатичного Шведского домашнего духа, любящего покой, тишину и чистоту.

(Вот тут есть все тоже самое покрупнее в слайдшоу.)